Исторические сны

Незадолго до выборов 1860 года он несколько раз видел в зеркалах свое раздвоенное отражение. Одно из лиц покрывала смертельная бледность. При попытке вглядеться в него, оно тут же исчезало. Мэри Тодд, жена президента, истолковала это как знак того, что он будет избран на второй срок, но до его окончания не доживет.

В одном из архивных документов есть упоминание о вещем сне президента Линкольна, который тот увидел незадолго до своей трагической гибели от руки убийцы. Видимо, хозяин Белого дома довольно долго колебался или сомневался, а вполне возможно, даже очень боялся поверить этому сну. Во всяком случае, Линкольн решился сообщить о нем своему другу и тайному советнику Уорду лишь примерно две недели спустя. Причем сообщил о своем сне не лично, а написал Ламону письмо — так об этом стало известно впоследствии.

Президент довольно подробно описывал свой сон, в первых же строках послания оговариваясь, что видел его примерно десять дней назад. В тот день, по свидетельству Линкольна, он лег спать несколько раньше обычного и вокруг в доме царила полная тишина. Такая же тишина была и в его удивительном сне. Но вскоре, продолжая спать, Авраам услышал как бы приглушенные всхлипывания и сдавленные стоны, словно где-то недалеко плакали несколько человек, плакали так, будто у них случилось большое несчастье.

Спальня президента располагалась на втором этаже. Поэтому и в сновидении Линкольн будто бы встал с постели, оделся и спустился по лестнице на первый этаж, желая узнать, что происходит в доме и откуда доносятся эти странные звуки. В холле первого этажа, однако, он никого не обнаружил, а всхлипывания и рыдания по-прежнему явственно слышались. Это показалось президенту странным, и он пошел по анфиладе комнат, осматривая одну за другой.

Однако и в комнатах не было ни единой живой души, а стоны и плач не умолкали. Как отмечал в своем письме Линкольн, во сне это поначалу не вызвало у него никакого страха, только интерес и любопытство. Но по мере того, как плач становился все громче, а никого по-прежнему нигде не было видно, президента охватило беспокойство, сменившееся затем тревогой и страхом перед загадочным явлением. Он слышал звуки, бродил по комнатам, но никого не видел и терзался неизвестностью.

Наконец Линкольн попал в Восточную часть Белого дома и увидел: посредине большой комнаты стоит гроб, в нем лежит тело, лицо покойника закрыто чем-то белым, кажется, платком. У гроба застыли в карауле солдаты, находящиеся в комнате одетые в траур люди горько плачут.

— Кто умер в Белом доме? — спросил Линкольн в сновидении у одного из солдат.— Что случилось?
— Президент,— ответил караульный.— Его убили.

Получив с большим опозданием это письмо, Ламон не на шутку встревожился и немедленно написал другу- «Будь предельно осторожен!»".

Вечером накануне убийства Линкольн сказал членам своего кабинета, что видел во сне, как на него было совершено покушение. Утром он рассказал своему телохранителю У. Г. Круку, что уже три ночи кряду ему снится сон, что его убьют, и вместо привычного "всего хорошего" сказал Круку "прощай".

"Коне было всего три года, когда он, дорогой, любимый мой мальчик опасно, безнадежно занемог. Вероятно, то был круп или дифтерит, - доктора не объяснили мне; они, созванные на консилиум, только качали головой, сознавая всю невозможность выздоровления ребенка. "Он не проживет и до утра", - сказали они няне, плакавшей о Коничке. Мне, видя мое полное отчаяние, они не решались говорить об этом, но разве я не замечала сама всей опасности положения бедняжки. Он, задыхаясь, метался по постельке, сжимая тоненькие исхудавшие бледные ручки, уже не узнавая меня, своей матери. "Радость, счастье, сокровище мое, неужели ты уйдешь от меня?! Уйдешь!.. Нет, это невозможно, немыслимо!.. Разве могу я пережить тебя! - шептала я, обливая слезами эти дорогие мне ручки. - Разве нет спасения!.. Есть оно, есть... Спасение - одно милосердие Божие... Спаситель, Царица Небесная возвратят мне моего мальчика, возвратят, и снова он, здоровенький, весело улыбнется мне!.. А если нет?.. О, Боже, поддержи меня несчастную!.."

И в страшном отчаянии своем упала я пред ликами Спасителя и Богородицы, освещенными мерцающим светом лампады, и жарко, горячо молилась о выздоровлении моего крошки. Молилась так, как никогда потом не могла пламенно сосредоточиться на молитве.

Тогда я всю душу свою вложила в слова незаученного обращения к Господу. Не знаю, сколько времени длился молитвенный экстаз мой... Помню только, что всем существом моим овладела какая-то непонятная, светлая радость, какое-то тихое чувство покоя... Меня точно что-то убаюкивало, навевая сон. Веки мои отяжелели. Я едва поднялась с колен и, сев у кровати больного, облокотясь на нее, тотчас же забылась легким сном. До сих пор не могу отдать себе отчета, был ли то сон или я действительно услыхала... О, как ясно услышала я чей-то незнакомый, но такой сладкозвучный голос, говорящий мне: - Опомнись, не моли Господа о выздоровлении... Он, Всеведущий, знает, зачем нужна теперь смерть ребенка... Из благости, из милосердия Своего хочет Он избавить его и тебя от будущих страданий... Что если я тебе покажу их?.. Неужели и тогда будешь ты все-таки молить о выздоровлении!..

- Да... да... буду... буду... все... все... отдам... приму сама какие угодно страдания, лишь бы он, счастие моей жизни, остался жив!.. - говорила я, с мольбой обращаясь в ту сторону, откуда слышался голос, тщетно стараясь разглядеть, кому он может принадлежать.

- Ну, так следуй за мной...

И я, повинуясь чудному голосу, шла, сама не зная куда. Пред собой видела я только длинный ряд комнат. Первая из них по всей обстановке своей была та же самая, где теперь лежал мой умирающий ребенок. Но он уже не умирал... Не слышно было более свиста или как бы предсмертного хрипа, выходившего из горлышка. Нет, он тихо, сладко спал, с легким румянцем на щеках, улыбаясь во сне... Крошка мой был совсем здоров! Я хотела подойти к кроватке его, но голос звал уж меня в другую комнату. Там крепкий, сильный, резвый мальчик; он начинал уже учиться, кругом на столе лежали книжки, тетради.

Далее, постепенно, видела я его юношей, затем взрослым... на службе...

Но вот уж предпоследняя комната. В ней сидело много совсем мне незнакомых лиц. Они оживленно совещались, спорили, шумели. Сын мой с видимым возбуждением говорит им о чем-то. Но тут снова слышу я голос, и в звуках как бы более грозные, резкие ноты:

- Смотри, одумайся, безумная!.. Когда ты увидишь то, что скрывается за этим занавесом, отделяющим последнюю комнату от других, будет уже поздно!.. Лучше покорись, не проси жизни ребенку, теперь еще такому ангелу, не знающему житейского зла...

Но я с криком: "Нет, нет, хочу, чтоб жил он!" задыхаясь, спешила к занавесу. Тогда он медленно приподнялся - и я увидела виселицу!..

Я громко вскрикнула и очнулась. Первым движением моим было наклониться к ребенку и, как выразить удивление мое... он спокойно, сладко спал, ровное, тихое дыхание сменило болезненный свист в горле; щечки порозовели, и вскоре, просыпаясь, он протянул ко мне ручки, зовя маму. Я стояла как очарованная и ничего не могла понять и сообразить... Что это такое?.. Все тот же ли сон или радостная действительность?.. Но ведь все точно как было во сне там, в первой комнате!.. Все еще не доверяя глазам своим, я кликнула няню и вместе с нею убедилась в чуде исцеления приговоренного к смерти младенца. Няня передала мне решение докторов о невозможности его выздоровления. И надо было видеть изумление одного из этих эскулапов, приехавшего на другой день осведомиться о часе кончины мальчика, когда няня вместо трупа показала ему спокойно сидящего на постельке Коню, здорового и веселого.

- Да ведь это ж чудо, чудо!.. - твердил он.

Время шло, а сон мой исполнялся с буквальною точностью во всех, даже самых мелких подробностях... и юность его и, наконец, те тайные сборища. Более не могу продолжать!.. Вы поймете... эта смерть... виселица... О, Боже!.."

Журнал "Исторический вестник", 1895 год